Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Стихотворение дня



Как скучно в «одиночке», вечер длинный,
А книги нет.
И плакать хочется,
Но я мужчина,
И мне семнадцать лет.

Я, «Марсельезу» напевая,
Ложусь лицом к стене.
Но отдаленный гул трамвая
Напоминает мне,

Что есть Остоженка, и в переулке
Наш дом,
И кофе с молоком, и булки,
И мама за столом.

Темно в передней и в гостиной,
Дуняша подает обед…
Как плакать хочется! Но я мужчина,
И мне семнадцать лет…

(С) Илья Эренбург
promo shel_gilbo june 24, 03:24
Buy for 200 tokens
Мы вступили в мир, где не существует вменяемой системы здравоохранения. В мир, где советы не заниматься самолечением, а обращаться к врачам, невыполнимы даже для весьма обеспеченных людей: найти компетентного врача практически невозможно, а ресурсов добраться в страны Средней Европы, где…

Литературные мистификации (8): Булгаков и «Тихий Дон», или при чём тут Борис Акунин?

Литературные мистификации
Литературные мистификации (2)
Литературные мистификации (3)

Литературные мистификации (4)

Литературные мистификации(5)
Литературные мистификации (6): Литературные негры. Часть1
Литературные мистификации (6): Литературные негры. Часть2
Литературные мистификации(6): Литературные негры. Часть3
Литературные мистификации 7: Поэт звёздных гор



В последнее время вошло в моду обсуждать возможное авторство или соавторство Булгакова в романах Ильфа и Петрова. Тему задала некая Ирина Амлински, которая методом текстологического анализа нашла явно булгаковский материал в романах «двенадцать стульев» и «Золотой телёнок». Вслед за ней бросились разного рода патриотические литературоведы в штатском доказывать, что только истинно русский Булгаков, а не жиды Ильф и Петров могли написать такой текст.

Кстати, непонятно, почему Булгаков выбран на роль истинно русского, а Петров, он же в миру Евгений Петрович Катаев – жидовской морды? У обоих евреев среди предков одинаково мало, и оба из православных семей одного социального слоя. Может, потому, что Петров-Катаев много работал вместе с евреями? Так Булгаков тоже – и с теми же самыми…

«Открытие», сделанное уважаемой литературоведчицей, является типичным примером дилетантского подхода. Впрочем, такой подход неизбежен всегда, если ты не инсайдер. Раньше я это отмечал в отношении биржи и политики, а теперь вот ещё и в литературных кругах. Старушенция открыла секрет полишинеля.

Дело в том, что в нашем кругу история участия Булгакова в написании этих романов никогда не была чем-то тайным. Впервые я её услышал лет в 17 или 18 от брата Евгения Петрова – Валентина Петровича Катаева, и рассказывал он её не в тайне, а в довольно широкой тусовке в Ленинградском Доме Писателей.

Как рассказывал Катаев, Булгаков был автором идеи сюжета «Двенадцати стульев». Он предложил Катаеву выступить соавтором, и написать роман о приключениях старорежимного предводителя в современной России «в четыре руки». Катаеву идея понравилась, но он был крайне занят в то время. Катаев и подтянул к сочинительству своего младшего брата-журналиста, а Булгаков – искромётного фельетониста Илью Ильфа, общего знакомого по редакции газеты «Гудок», которого считал своим учеником.

«Литературные негры», как их обозвали мэтры, взялись за текст с огоньком. Почти сразу Евгений Петров ввёл нового героя – Остапа Бендера, авантюриста с манерами милицейского провокатора. Герой этот вырос из опыта работы Петрова в одесской ЧК и милиции, где на таких типов он насмотрелся (да и сам, что уж греха таить, был таким же авантюристом – так что Остап вполне годился на роль его субличности). Ильф внёс в текст острый перец чисто еврейских фразочек, сделав язык романа сочным – позже он разойдётся на цитаты, и этому стилю будут подражать. Многие афоризмы перекочевали в текст прямо из «записных книжек» Ильфа.

Роман всё дальше уходил от изначального булгаковского замысла, а главный герой оказался отодвинут на второй план яркой фигурой героя нового времени и нового поколения. Через некоторое время Булгаков сказал Катаеву: «давай снимем наши имена: это уже их роман, надо бы дать дорогу молодым». Катаев согласился, тем более, что в написании романа он участия почти не принимал, и лишь предполагал потом править его «рукой мэтра». Мнение Булгакова, что ребята вполне  уже могут обойтись без «руки мэтра», стало для него определяющим.

***

У Булгакова были свои мотивы. Для рабочее-крестьянско-уголовной власти он был классово чуждым. От участи прочих старорежимных его спасала только не слишком надёжная крыша в верхах: Сталин был театралом, и ему нравились булгаковские пьесы, о чём было осведомлено руководство НКВД. Нарываться на непредсказуемую реакцию начальства не хотелось никому, и имя Булгакова каждый раз исчезало из очередных проскрипционных списков в процессе их согласования в инстанциях. Но низовые НКВДшники видели в буржуйской морде законную добычу.

В силу такого своего положения, Булгаков стремился высмеивать окружающую жизнь эзоповым языком, понятными лишь образованным господам намёками, недоступными пониманию пролетарских палачей. Ильф и Петров не имели подобных ограничений, и поэтому роман наполнился весьма острыми инвективами, допустимыми для классово близких фельетонистов, но не для чужака. Булгаков предвидел, что ближе к предстоящей войне режим будет ужесточаться, и эти шуточки могут в новых условиях быть прочитаны совсем по-другому. А в этом случае первым, кому прилетит, оказывался самый классово чуждый из соавторов. Поэтому ставить свою подпись на ставшем слишком острым тексте он не захотел, хотя и договорился с соавторами о разделе гонораров.

***

Вообще говоря, передача своих текстов «классово приемлемым» авторам для обхода цензуры была скорее правилом в совковом мире, нежели исключением. Типичным тут можно считать пример «государственного поэта» Лебедева-Кумача, на которого записывали авторство текстов, авторы которых были либо классово чуждые, либо репрессированные, либо дореволюционные. Скажем, гимн «Вставай, страна огромная», написанный Александровым ещё в 1914 и вытащенный им в 1941 с заменой «тевтонской орды» на фашистскую, нельзя было метить именем автора-интеллигента с «нерусской» фамилией, и приписали Лебедеву-Кумачу. Под маркой «Лебедев –Кумач» Утёсову приходилось исполнять песни авторов, находящихся за границей – Анджея Власта, Фани Гордон и др. 90% гонораров Кумач добровольно отдавал кураторам из НКВД.

Справедливости ради надо заметить, что при всей низости поведения «государственного поэта» его плагиат был в значительной степени вынужденным. Слабохарактерный интеллигент не мог отказать власти, и превратился в её литературную мистификацию, презираемую коллегами и даже Первым секретарём Союза Писателей Фадеевым. Кумач писал в своём дневнике: «Рабство, подхалимаж, подсиживание, нечистые методы работы, неправда — всё рано или поздно вскроется…» «Болею от бездарности, от серости жизни своей. Перестал видеть главную задачу - все мелко, все потускнело. Ну, еще 12 костюмов, три автомобиля, 10 сервизов... и глупо, и пошло, и недостойно, и не интересно...»

***

Но если Лебедев-Кумач мучался своей неприглядной ролью, то Михаил Шолохов, которого А.Проханов метко назвал «Государственным писателем», извлекал из этой роли все выгоды. В отличие от Кумача, он был не мятущимся интеллигентом, а вполне себе крепким заплечным дел мастером ОГПУ. Поэтому сильно не рефлексировал, привычно заливая больную совесть непомерными дозами спиртного.

Всё началось с того, что юному палачу-отморозку несказанно повезло. Одна из его жертв, пытаясь сохранить себе жизнь, соблазнила юного живодёра возможностью получить гонорар за издание хранившейся у него рукописи покойного депутата Государственной Думы, известного русского писателя Фёдора Крюкова. Правда, когда новый правообладатель принёс сию рукопись для публикации, руководители издательства побоялись ставить на книге его имя. Было бы трудно объяснить публике, как малограмотный станичник-двадцатилетка мог описать манеру изъясняться, принятую в дореволюционные времена у высших классов петербуржского общества. Пока привлекли литературных негров чистить политически неправильные места текста, стали искать кого-нибудь из известных писателей с дореволюционным стажем для приписывания им авторства. Серафимович брать на свою душу грех отказался, а другие писатели…

Редакторы явно недооценили прыткость юного станичника. Он был не из тех, кто готов упустить шанс. Все, к кому обращались с предложением взять на себя авторство, очень скоро узнавали, что им придётся столкнуться с юным следователем ОГПУ, который найдёт за что уконтрапупить классово сомнительного интеллигентишку. Роман вышел за подписью Шолохова, и это вызвало бурю негодования со стороны общественности, а особенно казаков, для которых авторство романа тайной не было. Но парень оказался бойцом, и сумел использовать свои комиссарские полномочия, чтобы не только заткнуть критиков, но и вынудить ряд известных лиц, на которых имел компромат, подтвердить его авторство.

В дальнейшем Шолохов попытался поставить на поток дойку классово сомнительных авторов. Официально уйдя из ОГПУ-НКВД, он всё же сохранил там связи и подписал кое-кого из братвы подгонять ему «литературных негров» за часть гонорара (часть получали, разумеется, следаки, а автор удовлетворялся меньшим количеством поломанных конечностей). Иногда перепадали рукописи от расстрелянных врагов народа.

Правда, со временем поток старорежимных и репрессированных литературных негров иссяк, тексты приходилось публиковать всё менее талантливые, но гонорары шли. После бериевской реабилитации жертв репрессий в 1953-54 годах и ХХ съезда поток жертв иссяк, а в руководстве КГБ оказались товарищи типа Шурика Шелепина, которые могли бы и упечь в кутузку, если бы узнали и расследовали эту историю. Поэтому тексты было уже взять неоткуда, и пришлось страстно вылизывать властное отверстие Хрущёва, чтобы никто не мог помыслить разоблачить эту историю. Особенно помогли английские кураторы покровителя Шолохова товарища «Суслова» - они подогнали под сборную солянку брэнда «Шолохов» нобелевскую премию по литературе.

У Суслова был свои причины выпрашивать у хозяев нобелевку для «государственного писателя». Он очень боялся позора в случае вскрытия всей этой НКВДшной афёры, а аргументы для хозяев у него были (там тоже была серия литературных мистификаций вовсе не безобидного свойства). Нобелевская премия блокировала обсуждение этой афёры на Западе, а уж с обсуждением на подведомственной территорией можно было разобраться подручными средствами.

Шолохов прожил несколько десятилетий, больше не выпустив ни одного текста, выпивая по-чёрному, презрительно хамя идиотам, наивно считавшим его писателем и лезущим брать интервью. Малограмотность и безкультурье спасали от осознания омерзительности своей жизни и роли, а значит – и от сумасшествия и самоубийства. Да, злился, да, пил, да, бесился в адрес молодых дураков, прибегавших к нему учиться писать книги, но был твёрд во грехе. Злился только, что прибыльный бизнес кончился, но гонорары за переиздание старых текстов умученных сраных интеллигентиков жирно кормили до конца жизни. Жить с этим в Москве, где все презирали, было бы тяжело, но в Вешенской и ближайших крайкомах и райкомах все радостно прихлебательствовали местному барину.

Шостакович как-то написал ораторию по «Поднятой целине» и по наивности притащился в Вешенскую. Войдя в залу, где шла традиционная попойка, он вежливо и тихо сел за стол, чтобы подождать конца вечеринки, когда можно будет поговорить с уважаемым литератором. Шолохов узнал его, но разговаривать побоялся. Он громогласно произнёс «а что это там за очкастая жыдовская морда в углу пристроилась? На казачий круг жыдов не приглашали!»

Оскорблённый Шостакович выскочил из-за стола, уехал и сжёг рукопись оратории. Бедняга воспринял сказанное в личном плане. Он не понимал, что это самозащита человека, которого принимают за другого. Шолоховым двигал страх, что в случае близкого знакомства Шостакович увидит, кто перед ним. Зато реакцию гнилого интеллигентика Шолохов просчитал хорошо и грамотно им сманипулировал.

А вот Проханов без мыла вполз в «казачий круг». Во-первых, он знал, с кем имеет дело. Во-вторых, знал, как подольститься к человеку ничтожному. В-третьих, всегда умел представить из себя «такое же говно, как и Вы».

Для режима Путина-КГБ Шолохов  остаётся иконой, советским классиком, «государственным писателем». В 1999 пиарное ведомство Кремля даже организовало «чудесное обретение» «рукописей Шолохова» в сундуке покойной бабушки-вдовушки по всем христианским канонам. Но для Русских Шолохов является символом омерзительности «советского литературного процесса». С этим он и останется в истории.

***

Впрочем, не все истории мистификаций пахли кровью и воняли падалью, как в 20-е-30-е годы. Как писал последний Русский поэт, «у каждого времени свои ордена».

Ещё в 1930 году Л. В. Соловьёв осуществил озорную мистификацию — представил в издательство собственноручно написанные песни о В. И. Ленине, которые выдал за переводы узбекских, таджикских и киргизских народных песен и сказаний. Все они вошли в сборник «Ленин в творчестве народов Востока».  Дополнительный комизм этой затее придавали результаты спешно организованной экспедиции Ташкентского Института языка и литературы, которая в 1933 году подтвердила фольклорный источник песен и даже представила их «оригиналы» на узбекском и таджикском.

В годы позднего совка большинство мистификаций было связано с невозможностью опубликоваться. Редакторам нельзя было публиковать не-членов Союза писателей, а в Союз писателей не брали без опубликованных произведений. Десять тысяч советских писателей – целая армия – состояла из номенклатурных работников, национальных кадров и отставных КГБшников. Среди этих тысяч умеющих что-то писать было не более 1%, остальные изо всех сил искали «литературных негров». И находили их среди пробующих перо студентов.

Последний раз набор умеющих писать (в том числе действительно крупных писателей типа Евтушенко, Вознесенского, Ахмадуллиной) случился в 50-е. После этого бесталанная масса встала стеной. Высоцкий запоздал на несколько лет, и дорога в Союз Писателей lzk него оказалась уже закрытой. Даже личное покровительство Симонова не помогало печататься талантливой молодёжи. Редкие талантливые писатели прорывались в печать с кровью через Союз журналистов.

В этих условиях было два варианта напечататься. Первый – выдать своё произведение за перевод с какого-нибудь малоизвестного языка. Впрочем, даже мистификации с «переводами» «малоизвестных латиноамериканских писателей-коммунистов» проходили. Особенно этим бизнесом развлекался журнал «Иностранная литература».

Второй – переводить нацменов. Когда я был студентом, хорошо относившийся ко мне редактор крупного литературного журнала подогнал мне одного нацмена. Под парня и его язык были выделены фонды.

Нацмен притащил мне подстрочники своих «стихотворений» и кучу подарков, а так же сводил меня в шикарный ресторан. За пару вечеров я сварганил тексты, которые имели отдалённое отношение к его подстрочникам, но публикация которых вызвала фурор у публики. «Великий национальный поэт» оказался парнем понятливым и благодарным – он хорошо понял, что я для него сделал, а потому как мог благодарил дарами своей родной земли и набивался в друзья (последнее у него не вышло, так как он был лет на 10 старше моего круга, да и относился к презираемой нашей неполиткорректной тусой категории). Но гонорары за публикацию сих переводов были в 20 раз больше, чем полагались начинающим поэтам за публикацию своих стихов. Так что я вошёл во вкус и не отказывал «советским писателям» в продаже им своих текстов. Учитывая, что они платили мне в десятки раз больше, чем я мог бы получить под своим именем, у меня так и не сложилась мотивация публиковать свои.

Я был лентяй, и поэтому продавал только стихи. Не в пример более трудолюбивый С.Г.Степаненко не мелочился - он продавал романы мегабайтами. Правда, основная часть его материалов вышла уже в 90-е и позже, когда «новые русские» платили за то, чтобы потешить своё самолюбие, выдавая себя за «русских писателей».

***

Кстати о 90-х. В помянутом выше журнале «Иностранная литература» трудился в должности главного редактора некий Григорий Шалвович Чхартишвили, который официально никогда не был офицером ПГУ-СВР, японист из семьи военных и со вполне гражданской официальной биографией. В 90-е мы узнали, что сей уважаемый редактор стоит за псевдонимом «Борис Акунин» и ещё несколькими псевдонимами.

Текстологическое исследование корпуса текстов, подписанных брэндом «Борис Акунин» позволяет утверждать следующее:

1. Количество текстов таково, что силами одного человека, даже параноика, оно предположительно не может быть сгенерировано.

2. Восемь текстов из этого корпуса представляют собой выдающееся явление Русской литературы, одну из вершин русской беллетристики. Они явно написаны очень крупным писателем.

3. Остальные тексты заметно слабее. Анализ стиля, частотности словоупотребления и построения сюжетов позволяют выдвинуть гипотезу (скажем вежливо, памятуя, что за г-ном Чхартишвили вовсе не стоит могущественная СВР), что они не могли принадлежать одному автору.

4. Тексты проекта «История государства российского», предположительно,  представляют собой абсолютное графоманство, которое автор блестящих романов 90- не смог бы выдать даже после третьего инсульта. Безликое построение фраз, бездарное изложение сюжета, отсутствие литературного профессионализма позволяет предположить, что «хозяин» брэнда явно не сам выбирал в данном случае «литературных негров». Похоже, эти позорные тексты ему навязали.

5. СВР-овская версия истории, на мой взгляд, так же скучна, как и мединско-путинская.

6. Для будущих диссертантов-филологов, предположительно, может представлять интерес сравнение некоторых текстов «Бориса Акунина» с текстами других авторов, опубликованными ими под своим именем. К примеру, романами А.Г.Степаненко «Еретик», «Великий мёртвый», «Часовщик», «Лейтенанты», «День приказа». Ох, сколько нам открытий чудных способны принести методы современной матлингвистики…

(Продолжение следует)











 

Стихотворение дня

Не танцуйте, сегодня, не пойте -
В предвечерний задумчивый час
Молчаливо у окон постойте,
Вспомяните погибших за нас.

Там, в толпе, средь любимых, влюбленных,
Средь веселых и крепких ребят
Чьи-то тени в пилотках зеленых
На окраины молча спешат.

Им нельзя задержаться, остаться,
Их берет этот день навсегда,
На путях перевалочных станций
Им разлуку трубят поезда.


Окликать их и звать их - напрасно,
Не промолвят ни слова в ответ,
Но с улыбкою грустной и ясной
Поглядите им пристально вслед.

(С) В.Шефнер

Стихотворение дня

Против нас полки сосредоточив,
Враг напал на мирную страну.
Белой ночью, самой белой ночью
Начал эту чёрную войну!

Только хочет он или не хочет,
А своё получит от войны:
Скоро даже дни, не только ночи,
Станут, станут для него черны!

(С) В.Шефнер, 23 июня 1941 г., Ленинград

Стихотворение дня

В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла,
И не было ни дня, ни ночи
А только — тень огромных крыл;
Он дивным кругом очертил
Россию, заглянув ей в очи
Стеклянным взором колдуна;
Под умный говор сказки чудной
Уснуть красавице не трудно, —
И затуманилась она,
Заспав надежды, думы, страсти…
Но и под игом темных чар
Ланиты красил ей загар:
И у волшебника во власти
Она казалась полной сил,
Которые рукой железной
Зажаты в узел бесполезный…
Колдун одной рукой кадил,
И струйкой синей и кудрявой
Курился росный ладан… Но —
Он клал другой рукой костлявой
Живые души под сукно.

***

Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела…
Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя…
Народ толпился в самом деле,
В медалях кучер у дверей
Тяжелых горячил коней,
Городовые на панели
Сгоняли публику… «Ура»
Заводит кто-то голосистый,
И царь — огромный, водянистый —
С семейством едет со двора…
Весна, но солнце светит глупо,
До Пасхи — целых семь недель,
А с крыш холодная капель
Уже за воротник мой тупо
Сползает, спину холодя…
Куда ни повернись, всё ветер…
«Как тошно жить на белом свете» —
Бормочешь, лужу обходя;
Собака по́д ноги суется,
Калоши сыщика блестят,
Вонь кислая с дворов несется,
И «князь» орет: «Халат, халат!»
И встретившись лицом с прохожим,
Ему бы в рожу наплевал,
Когда б желания того же
В его глазах не прочитал…

***

Но в алых струйках за кормами
Уже грядущий день сиял,
И дремлющими вымпелами
Уж ветер утренний играл,
Раскинулась необозримо
Уже кровавая заря,
Грозя Артуром и Цусимой,
Грозя Девятым января…

(С)А.Блок

Стихотворение дня

У каждого поколения - свои поэты. И они пишут о том, что актуально для него.



Сложней всего было найти тротил и запал –

И пронести на бал фитиль, был подозрительно мал
Актовый зал, АК достал, с предохранителя снял.
Как удивится директриса лишь увидев меня…

Одинадцатый “А” – не хотите мира, выйдет война!
Нет, я не маньяк! Причем здесь Чикатило, Битцевский парк?
Терроризма признанный акт – для других единственный шанс,
Единственный шаг – объявить обидчикам личный Джихад.

Я терпеливо ждал, но что делать? Мой класс – *едики
И жертвы маркетинга, масс-медиа и косметики.
Вы все в ответе за то несчастье, что сейчас светит вам,
Последний звонок, в шейный позвонок мой глаз метит вам!

Захожу без шума и спецэффектов – им деться некуда,
Палю известной в школе сердцеедке в сердце метко:
“Прости золотая, но врачи тебя не залатают!
Не*уй рвать мои письма” – толпа бежит из зала, тая.

Припев:
Можете величать меня исчадием ада.
Можете линчевать меня – мыча, как стадо!
Но на мне нет печати зла, сгущать не надо краски;
Я счастлив, что я не раб мещанских взглядов!
Можете обличать меня, крича с экрана.
Можете исключать меня из ваших кланов.
Но вы же сами не без греха… Признай,
Что я был к несчастью таким же, как ты, сейчас.
Молчать, и на пол!

Шарики, ленточки… Рядом двоечник и отличник.
Стонущий от боли обидчик, что может быть еще мелодичней?
Те, кто свинцом не напичкан – забаррикадировались в коридоре.
Я перезарядил. Проверяю затвор и стреляю в упор. Иду гулять по школе.

Я не сатанист, не фанат металла. Влом быть таким; мх стволы – металлолом!
Не псих, не фрик, не играл давно за компом, – так что не верь ментам, народ.
Жизнь, как игра в домино – всем важно одно: забить отпущенья козла.
Вы мне мученье доставили, но ваш час быть мишенью настал!

Время замедляет свой бег. Я не понимаю, кто стреляет по мне.
Где-то падает дверь. A la guerre comme а la guerre.
Снайперы мелькают в окне. Из меня что-то начинает течь.
Везде томатный кетчуп. Мне обеспечена Вечность. В руке детонатор…

Я просыпаюсь рывком, покрыт испариной лоб.
Кошмар, а не сон, в кровати жарко – я шагаю во двор;
Спускаюсь в погреб, отпираю ржавый медный замок, и
Собираю ствол АК – завтра последний звонок…

Oxxxymiron "Последний Звонок"

Притча дня

Президент одной крайне духоподъёмной и коленностойкой державы видя, что дело явно идёт к краху, решил поправить то дело перестановками в правительстве. Перегнав всех членов правительства из одного кабинета в другой, он  решил было почивать на лаврах, как видит - всё равно дело идёт к краху. Схватился за голову, да и сидит в прострации.

Увидела его мучения старуха-уборщица, пожалела многострадального, да и посоветовала:

- Работала я, милок, пока молодая-то была, уборщицей не здесь, а в борделе. Так там если дело не спорилось, шлюх-то не из кабинета в кабинет перегоняли, а меняли на новых. Вот и дело процветало.

Стихотворение дня

В тринадцатом году, еще не понимая,
Что будет с нами, что нас ждет, —
Шампанского бокалы подымая,
Мы весело встречали — Новый Год.

Как мы состарились! Проходят годы,
Проходят — их не замечаем мы...
Но этот воздух смерти и свободы,
И розы, и вино, и счастье той зимы

Никто не позабыл, о, я уверен...
Должно быть, сквозь свинцовый мрак,
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.

(С)Г.Иванов

Садо-мазо-Веллер

Евгений, здравствуйте.
У меня вопрос про Михаила Веллера.
1У него есть рассказ про то, как два еврея написали для Расула Гамзатова все его стихи. Вообще психологически достоверно. Может ли это быть правдой по-Вашему.
2 И собственно вопрос. Почему этот несомненно талантливый человек вызывает у меня раздражение последнее время. Откуда этот безапелляционный тон = как нам обустроить Россию у человека, просидевшего в прибалтике? Кто его продвигает и зачем?
Иван. Санкт-Петербург



1. В СССР была практика развития «национальных литератур». Выделялись серьёзные бюджеты на пропаганду и переводы. Очень многие этими переводами прирабатывали. Особенно евреи, так как в СССР была практика дискриминации евреев в творческих профессиях и абсолютного недопущения к принятию и подготовке политических решений. В силу этого многие не могли печатать свои произведения, или печатали их крайне мало. А жить на что-то надо. Поэтому переводы были куском хлеба.

Часто или находили себе «национальных поэтов» или подкидывали сочувствующие редакторы. Были, правда, и случаи, когда просто выдумывали иностранного поэта, и свои стизхи печатали как переводы в журнале «Иностранная литература».

Обычно, нацпоэт предоставлял подстрочник, а переводчик по его мотивам сочинял хорошее русское стихотворение. К качеству оригинала это не имело отношения, да никто на нац. языке и не читал. Переводчик получал средства к существованию, а нацпоэт купался в лучах славы, которые ему создавал советский агитпроп, от которого партия требовала любой ценой изображать, что на маргинальных языках тоже существует какая-то литература.

Помнится, в студенческие годы мне в одном журнале подкинули халтурку «перевести» одного нацмена, и я по мотивам его корявых подстрочников написал подборку для публикации. Так мне за это отвалил столько бабла, сколько я за год не зарабатывал за публикации во всех газетах, так что я понял, что готов быть переводчиком хоть с древнесреднетамилосуахильского.

Вдобавок сам нацмен, на моё удивление, смог оценить уровень того, что я написал, и завалился ко мне с такими подарками и гостинцами, что мы стали друзьями до гробовой доски (его). Потом он уже сам пролоббировал, что я получил заказ на "переводы" для его книжки, которая была ему выделена по нацразнарядке.

У Гамзатова было что-то такое же, но раньше. Не знаю, правда, оценил ли он то, что сделали эти ребята под его имя.

2. Тон Веллера – просто его способ держать внимание в публичных выступлениях. Если не гнать экспрессию – внимание теряется. Веллер умеет гнать экспрессию только на продолжительной истерике. Это он и делает.

Кстати, такая манера очень уязвима перед энергетическими сбоями. Если его сшибить с волны, ему очень трудно снова разогреться. Поэтому подленькая журналистка с «Эха Москвы», которая этим занималась в прямом эфире, и получила по заслугам за своё хамство. Правда, Веллер человек интеллигентный, стакан кинул мимо. А вообще за такое следовало бы ей этот стакан затолкать туда, откуда хамство издавалось.

Что касается вашего раздражения, оно связано с Вашим неприятием психологического давления. Средний человек – мазохист, и давление оратора на него вызывает у него возбуждение (а с ним – внимание и интерес). Вы же – доминант, и у Вас давление вызывает желание врубить ответку, а не лечь под давящего. Поэтому Вас и раздражают ораторы, работающие на мазопублику.

Подробнее об этом http://insiderclub.ru/product/magiya-nasiliya

Tempora mutantur, et nos mutamur in illis...

Старые и суперстарые голливудские дивы задают стандарт поведения современной молодёжи. Шельмование гетеросексуального поведения у мужиков достигло крещендо. Некая дамочка вспомнила, как 93-летний Буш-старший в инвалидной коляске во время фотографирования пытался к ней дохаррасментиться (при том, что старику с его места места видна только жопа, и в лицо её бедняга запомнить не смог).

Под влиянием общественного мейнстрима мне уже начинает казаться, что когда меня в 6-летнем возрасте водили в мавзолей, Ленин явно пытался ко мне дохаррасментиться, нежно погладил по попке и покушался поцеловать в животик. А Мерилин Монро вообще сексуально домогалась ко мне через сны.

Но проблема не в этом.

Проблема в том, как мне теперь объяснить молодому поколению, что в моё время такое поведение дам считалось неприличным? Уже не удастся, конечно. Культурный код поменялся. Теперь это столь же трудно, сколь объяснить, как мы путешествовали в эпоху, когда не было спутниковых навигаторов, или как киллеры выслеживали жертву, когда не было айфонов. Не объяснить, как мы назначали встречу и умудрялись встретиться, не имея на руках сотового телефона.

"Читая эту книгу, я вдруг почувствовал, что это — уже старинный роман... Теперь — в эпоху советских девиц, Балтфлота, комиссарш, милиционерш, кондукторш — те формы ревности, любви, измены, брака, которые изображаются автором, кажутся допотопными"
(С) Корней Чуковский о романе "Анна Каренина", современником выхода которого из печати он был.