Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Стихотворение дня

Не танцуйте, сегодня, не пойте -
В предвечерний задумчивый час
Молчаливо у окон постойте,
Вспомяните погибших за нас.

Там, в толпе, средь любимых, влюбленных,
Средь веселых и крепких ребят
Чьи-то тени в пилотках зеленых
На окраины молча спешат.

Им нельзя задержаться, остаться,
Их берет этот день навсегда,
На путях перевалочных станций
Им разлуку трубят поезда.


Окликать их и звать их - напрасно,
Не промолвят ни слова в ответ,
Но с улыбкою грустной и ясной
Поглядите им пристально вслед.

(С) В.Шефнер
promo shel_gilbo november 26, 14:37 12
Buy for 100 tokens
Многочисленные просьбы возобновить мои вебинары заставили задуматься, в какой форме их проводить? В традиционной парадигме проведения вебинаров как платных (и как бесплатных) мероприятий меня многое не устраивает по объективным причинам: форматы устарели. Поэтому необходим новый формат, который бы…

Стихотворение дня

Против нас полки сосредоточив,
Враг напал на мирную страну.
Белой ночью, самой белой ночью
Начал эту чёрную войну!

Только хочет он или не хочет,
А своё получит от войны:
Скоро даже дни, не только ночи,
Станут, станут для него черны!

(С) В.Шефнер, 23 июня 1941 г., Ленинград

Стихотворение дня

В те годы дальние, глухие,
В сердцах царили сон и мгла:
Победоносцев над Россией
Простер совиные крыла,
И не было ни дня, ни ночи
А только — тень огромных крыл;
Он дивным кругом очертил
Россию, заглянув ей в очи
Стеклянным взором колдуна;
Под умный говор сказки чудной
Уснуть красавице не трудно, —
И затуманилась она,
Заспав надежды, думы, страсти…
Но и под игом темных чар
Ланиты красил ей загар:
И у волшебника во власти
Она казалась полной сил,
Которые рукой железной
Зажаты в узел бесполезный…
Колдун одной рукой кадил,
И струйкой синей и кудрявой
Курился росный ладан… Но —
Он клал другой рукой костлявой
Живые души под сукно.

***

Востока страшная заря
В те годы чуть еще алела…
Чернь петербургская глазела
Подобострастно на царя…
Народ толпился в самом деле,
В медалях кучер у дверей
Тяжелых горячил коней,
Городовые на панели
Сгоняли публику… «Ура»
Заводит кто-то голосистый,
И царь — огромный, водянистый —
С семейством едет со двора…
Весна, но солнце светит глупо,
До Пасхи — целых семь недель,
А с крыш холодная капель
Уже за воротник мой тупо
Сползает, спину холодя…
Куда ни повернись, всё ветер…
«Как тошно жить на белом свете» —
Бормочешь, лужу обходя;
Собака по́д ноги суется,
Калоши сыщика блестят,
Вонь кислая с дворов несется,
И «князь» орет: «Халат, халат!»
И встретившись лицом с прохожим,
Ему бы в рожу наплевал,
Когда б желания того же
В его глазах не прочитал…

***

Но в алых струйках за кормами
Уже грядущий день сиял,
И дремлющими вымпелами
Уж ветер утренний играл,
Раскинулась необозримо
Уже кровавая заря,
Грозя Артуром и Цусимой,
Грозя Девятым января…

(С)А.Блок

Стихотворение дня

У каждого поколения - свои поэты. И они пишут о том, что актуально для него.



Сложней всего было найти тротил и запал –

И пронести на бал фитиль, был подозрительно мал
Актовый зал, АК достал, с предохранителя снял.
Как удивится директриса лишь увидев меня…

Одинадцатый “А” – не хотите мира, выйдет война!
Нет, я не маньяк! Причем здесь Чикатило, Битцевский парк?
Терроризма признанный акт – для других единственный шанс,
Единственный шаг – объявить обидчикам личный Джихад.

Я терпеливо ждал, но что делать? Мой класс – *едики
И жертвы маркетинга, масс-медиа и косметики.
Вы все в ответе за то несчастье, что сейчас светит вам,
Последний звонок, в шейный позвонок мой глаз метит вам!

Захожу без шума и спецэффектов – им деться некуда,
Палю известной в школе сердцеедке в сердце метко:
“Прости золотая, но врачи тебя не залатают!
Не*уй рвать мои письма” – толпа бежит из зала, тая.

Припев:
Можете величать меня исчадием ада.
Можете линчевать меня – мыча, как стадо!
Но на мне нет печати зла, сгущать не надо краски;
Я счастлив, что я не раб мещанских взглядов!
Можете обличать меня, крича с экрана.
Можете исключать меня из ваших кланов.
Но вы же сами не без греха… Признай,
Что я был к несчастью таким же, как ты, сейчас.
Молчать, и на пол!

Шарики, ленточки… Рядом двоечник и отличник.
Стонущий от боли обидчик, что может быть еще мелодичней?
Те, кто свинцом не напичкан – забаррикадировались в коридоре.
Я перезарядил. Проверяю затвор и стреляю в упор. Иду гулять по школе.

Я не сатанист, не фанат металла. Влом быть таким; мх стволы – металлолом!
Не псих, не фрик, не играл давно за компом, – так что не верь ментам, народ.
Жизнь, как игра в домино – всем важно одно: забить отпущенья козла.
Вы мне мученье доставили, но ваш час быть мишенью настал!

Время замедляет свой бег. Я не понимаю, кто стреляет по мне.
Где-то падает дверь. A la guerre comme а la guerre.
Снайперы мелькают в окне. Из меня что-то начинает течь.
Везде томатный кетчуп. Мне обеспечена Вечность. В руке детонатор…

Я просыпаюсь рывком, покрыт испариной лоб.
Кошмар, а не сон, в кровати жарко – я шагаю во двор;
Спускаюсь в погреб, отпираю ржавый медный замок, и
Собираю ствол АК – завтра последний звонок…

Oxxxymiron "Последний Звонок"

Притча дня

Президент одной крайне духоподъёмной и коленностойкой державы видя, что дело явно идёт к краху, решил поправить то дело перестановками в правительстве. Перегнав всех членов правительства из одного кабинета в другой, он  решил было почивать на лаврах, как видит - всё равно дело идёт к краху. Схватился за голову, да и сидит в прострации.

Увидела его мучения старуха-уборщица, пожалела многострадального, да и посоветовала:

- Работала я, милок, пока молодая-то была, уборщицей не здесь, а в борделе. Так там если дело не спорилось, шлюх-то не из кабинета в кабинет перегоняли, а меняли на новых. Вот и дело процветало.

Стихотворение дня

В тринадцатом году, еще не понимая,
Что будет с нами, что нас ждет, —
Шампанского бокалы подымая,
Мы весело встречали — Новый Год.

Как мы состарились! Проходят годы,
Проходят — их не замечаем мы...
Но этот воздух смерти и свободы,
И розы, и вино, и счастье той зимы

Никто не позабыл, о, я уверен...
Должно быть, сквозь свинцовый мрак,
На мир, что навсегда потерян,
Глаза умерших смотрят так.

(С)Г.Иванов

Садо-мазо-Веллер

Евгений, здравствуйте.
У меня вопрос про Михаила Веллера.
1У него есть рассказ про то, как два еврея написали для Расула Гамзатова все его стихи. Вообще психологически достоверно. Может ли это быть правдой по-Вашему.
2 И собственно вопрос. Почему этот несомненно талантливый человек вызывает у меня раздражение последнее время. Откуда этот безапелляционный тон = как нам обустроить Россию у человека, просидевшего в прибалтике? Кто его продвигает и зачем?
Иван. Санкт-Петербург



1. В СССР была практика развития «национальных литератур». Выделялись серьёзные бюджеты на пропаганду и переводы. Очень многие этими переводами прирабатывали. Особенно евреи, так как в СССР была практика дискриминации евреев в творческих профессиях и абсолютного недопущения к принятию и подготовке политических решений. В силу этого многие не могли печатать свои произведения, или печатали их крайне мало. А жить на что-то надо. Поэтому переводы были куском хлеба.

Часто или находили себе «национальных поэтов» или подкидывали сочувствующие редакторы. Были, правда, и случаи, когда просто выдумывали иностранного поэта, и свои стизхи печатали как переводы в журнале «Иностранная литература».

Обычно, нацпоэт предоставлял подстрочник, а переводчик по его мотивам сочинял хорошее русское стихотворение. К качеству оригинала это не имело отношения, да никто на нац. языке и не читал. Переводчик получал средства к существованию, а нацпоэт купался в лучах славы, которые ему создавал советский агитпроп, от которого партия требовала любой ценой изображать, что на маргинальных языках тоже существует какая-то литература.

Помнится, в студенческие годы мне в одном журнале подкинули халтурку «перевести» одного нацмена, и я по мотивам его корявых подстрочников написал подборку для публикации. Так мне за это отвалил столько бабла, сколько я за год не зарабатывал за публикации во всех газетах, так что я понял, что готов быть переводчиком хоть с древнесреднетамилосуахильского.

Вдобавок сам нацмен, на моё удивление, смог оценить уровень того, что я написал, и завалился ко мне с такими подарками и гостинцами, что мы стали друзьями до гробовой доски (его). Потом он уже сам пролоббировал, что я получил заказ на "переводы" для его книжки, которая была ему выделена по нацразнарядке.

У Гамзатова было что-то такое же, но раньше. Не знаю, правда, оценил ли он то, что сделали эти ребята под его имя.

2. Тон Веллера – просто его способ держать внимание в публичных выступлениях. Если не гнать экспрессию – внимание теряется. Веллер умеет гнать экспрессию только на продолжительной истерике. Это он и делает.

Кстати, такая манера очень уязвима перед энергетическими сбоями. Если его сшибить с волны, ему очень трудно снова разогреться. Поэтому подленькая журналистка с «Эха Москвы», которая этим занималась в прямом эфире, и получила по заслугам за своё хамство. Правда, Веллер человек интеллигентный, стакан кинул мимо. А вообще за такое следовало бы ей этот стакан затолкать туда, откуда хамство издавалось.

Что касается вашего раздражения, оно связано с Вашим неприятием психологического давления. Средний человек – мазохист, и давление оратора на него вызывает у него возбуждение (а с ним – внимание и интерес). Вы же – доминант, и у Вас давление вызывает желание врубить ответку, а не лечь под давящего. Поэтому Вас и раздражают ораторы, работающие на мазопублику.

Подробнее об этом http://insiderclub.ru/product/magiya-nasiliya

Tempora mutantur, et nos mutamur in illis...

Старые и суперстарые голливудские дивы задают стандарт поведения современной молодёжи. Шельмование гетеросексуального поведения у мужиков достигло крещендо. Некая дамочка вспомнила, как 93-летний Буш-старший в инвалидной коляске во время фотографирования пытался к ней дохаррасментиться (при том, что старику с его места места видна только жопа, и в лицо её бедняга запомнить не смог).

Под влиянием общественного мейнстрима мне уже начинает казаться, что когда меня в 6-летнем возрасте водили в мавзолей, Ленин явно пытался ко мне дохаррасментиться, нежно погладил по попке и покушался поцеловать в животик. А Мерилин Монро вообще сексуально домогалась ко мне через сны.

Но проблема не в этом.

Проблема в том, как мне теперь объяснить молодому поколению, что в моё время такое поведение дам считалось неприличным? Уже не удастся, конечно. Культурный код поменялся. Теперь это столь же трудно, сколь объяснить, как мы путешествовали в эпоху, когда не было спутниковых навигаторов, или как киллеры выслеживали жертву, когда не было айфонов. Не объяснить, как мы назначали встречу и умудрялись встретиться, не имея на руках сотового телефона.

"Читая эту книгу, я вдруг почувствовал, что это — уже старинный роман... Теперь — в эпоху советских девиц, Балтфлота, комиссарш, милиционерш, кондукторш — те формы ревности, любви, измены, брака, которые изображаются автором, кажутся допотопными"
(С) Корней Чуковский о романе "Анна Каренина", современником выхода которого из печати он был.

Стихотворение дня

Мой старший сын
ковёр мурыжит кедом.
Он мне, отцу,
и сам себе -
неведом.
Кем будет он?
Каким?
В шестнадцать лет
он сам -
ещё не найденный ответ.

Мой старший сын стоит на педсовете,
мой старший сын -
мой самый трудный сын,
как все на свете
замкнутые дети, -
один.
Он тугодум,
хотя смертельно юн.
Есть у него проклятая привычка
молчать - и всё.
К нему прилипла кличка
"Молчун".

Но он в молчанье всё-таки ершист.
Он взял и не по-нашему постригся,
и на уроке
с грозным блеском "фикса"
учительница крикнула:
"Фашист!"

Кто право дал такое педагогу
бить ложную гражданскую тревогу
и неубийцу -
хоть он утопись! -
убить презренным именем убийц?!

О, если бы из гроба встал Ушинский,
он, может быть, её назвал фашисткой…
Но надо поспокойней, наконец.
Я здесь необъективен.
Я отец.

Мой старший сын -
он далеко не ангел.
Как я писал:
"застенчивый и наглый",
стоит он,
как побритый дикобраз,
на педсовет не поднимая глаз.

Молчун,
ходящий в школьных Стеньках Разиных,
стоит он
антологией немой
ошибок грамматических и нравственных,
а всё-таки не чей-нибудь,
а мой.

Мне говорят с печалью на лице:
"Есть хобби у него -
неотвечайство.
Ну отвечай же, Петя,
приучайся!
Заговори хотя бы при отце!
У вас глухонемой какой-то сын.
В нём -
к педагогам явная недобрость.
Позавчера мы проходили образ
Раскольникова… Вновь молчал, как сыч…
Как подойти к такому молчуну?
Ну почему молчал ты,
почему?"

Тогда он кедом ковырнул паркет
и вдруг отмстил за сбритые волосья:
"Да потому, что в заданном вопросе
вы дали мне заранее ответ…"

И тут пошло -
от криков и до писка:
"Я спрашивала,
как заведено,
по всей методологии марксистской,
по чётким уложеньям гороно…

Ну что ты ухмыляешься бесстыже?
Вы видите теперь -
нам каково?
Вы видите, какой ваш сын?" -
"Я вижу".
И правда,
вдруг увидел я его.

…Мы с ним расстались после педсовета.
Унёс он молчаливо сквозь толпу
саднящую ненайденность ответа
и возрастные прыщики на лбу.

И я молчун,
хоть на слово и хлёсток,
молчун,
который мелет без конца,
зажатый,
одинокий, как подросток,
но без отца…
(C) Е.Евтушенко

Стихотворение дня

Это стихотворение, написанное почти сорок лет назад - одно из тех, за которые Евтушенко ненавидят все фашиствующие элементы рунета, выливающие на него своё дерьмо как при жизни, так и после его ухода к свету. Ненавидят потому, что сказанное им актуально сегодня.


Это говорю вам я,

Магдалена,
бывшая женщина-полицейский.
Как видите,
я не в крови по колена,
да и коленки такие ценятся.

Нам не разрешались
никакие "мини",
но я не опустилась
до казённых "макси",
и торчали колени,
как две кругленьких мины,
над сапогами в государственной ваксе.

И когда я высматривала в Буэнос-Айресе,
нет ли врагов государства поблизости,
нравилось мне,
что меня побаиваются
и одновременно
на коленки облизываются.

Как дылду,
меня в школе дразнили водокачкой,
и сделалась я от обиды
стукачкой,
и, горя желанием спасти Аргентину,
в доносах рисовала
страшную картину,
где в заговоре школьном
даже первоклашки
пишут закодированно
на промокашке.

Меня заметили.
Мне дали кличку.
Общение с полицией
вошло в привычку.
Но меня
морально унижало стукачество.
Я хотела
перехода в новое качество.
И я стала,
контролируя Рио-дель-Плату,
спасать Аргентину
за полицейскую зарплату.

Я мечтала попасть
в детективную эпопею.
Я была молода ещё,
хороша ещё,
и над газовой плиткой
подсушивала портупею,
чтоб она поскрипывала
более устрашающе.

Я вступила в полицию
по убеждениям,
а отчасти -
от ненависти к учреждениям,
но полиция
оказалась учреждением тоже,
и в полиции тоже -
рожа на роже.

Я была
патриотка
и каратистка,
и меня из начальства никто не тискал,
правда, насиловали глазами,
но это - везде,
как вы знаете сами.

Наши агенты
называли агентами
всех,
кого считали интеллигентами.
И кого я из мыслящих не арестовывала!
Разве что только не Аристотеля.

В квартиры,
намеченные заранее,
я вламывалась
наподобие танка,
и от счастья правительственного задания
кобура на боку
танцевала танго.

Но заметила я
в сослуживцах доблестных,
что они
прикарманивают при обысках
магнитофоны,
а особенно видео,
и это
меня
идеологически обидело.

И я постепенно поняла не без натуги
то, что не каждому понять удастся, -
какие отвратные
у государства слуги,
какие симпатичные
враги у государства.


И однажды один
очень милый такой "подрывной элемент"
улыбнулся,
глазами жалея меня,
как при грустном гадании:
"Эх, мучача…
А может быть, внук твой когда-нибудь
на свиданье придёт
не под чей-нибудь -
мой монумент…"

Он сказал это, может, не очень-то скромно,
но когда увели его не в тюрьму,
а швырнули в бетономешалку,
бетон выдающую с кровью,
почему-то поверила я ему.

Он писателем был.
Я припрятала при конфискации
тоненький том,
а когда я прочла -
заревела,
как будто пробило плотину,
ибо я поняла
не беременным в жизни ни разу ещё животом,
что такие, как он,
и спасали мою Аргентину.

А другого писателя
в спину пихнули прикладом при мне
и поставили к стенке,
но не расстреляли, подонки,
а размазали тело его
"студебеккером"
по стене
так, что брызнули на радиатор
кровавые клочья печёнки.

Все исчезли они без суда.
Все исчезли они без следа.

Проклиная своё невежество
патриотической дуры,
я ушла из полиции
и поклялась навсегда
стать учительницей литературы!

И теперь я отмаливаю грехи
в деревенской школе,
куда попросилась,
и крестьянским детишкам
читаю стихи
этих исчезнувших -
desaparecidos.

А ночами
я корчусь на безмужней простыне,
с дурацкими коленками,
бессмысленно ногастая,
и местный аптекарь
украдкой приходит ко мне
и поспешно ёрзает,
не снимая галстука.

Даже голая
с кожи содрать не могу полицейской формы.
Чтобы дети мои и аптекаря
во чреве моём потонули,
я глотаю в два раза больше нормы
противозачаточные пилюли.

Некоторые мечтают
хотя бы во сне навести
полицейский порядок,
чтоб каждому крикнуть:
"Замри!"
А я каждый день
подыхаю от ненависти
к любому полицейскому
на поверхности земли.

Ненавижу,
когда поучает ребёнка отец,
не от мудрости
полысевший,
ненавижу, когда в педагогах -
и то полицейщина.
Так я вам говорю,
Магдалена,
бывшая женщина-полицейский
и, к сожалению,
бывшая женщина…


После падения военной диктатуры в Аргентине на международную книжную ярмарку 1984 года в Буэнос-Айресе выплеснулось буквально всё, что было под запретом. Впервые за столькие годы на стендах стояла бывшая нелегальная литература - Маркс, Энгельс, Ленин, Хосе Марти, Че Гевара, Фидель Кастро. Лавина свободы несла с собой и мусор. Кропоткин и Бакунин соседствовали с иллюстрированной историей борделей, Мао Цзэдун - с "Камасутрой", а Троцкий и Бухарин со шведским бестселлером "Исповедь лесбиянки". Итальянского писателя Итало Кальвино аргентинцы чуть не разорвали от восторга, когда он вскользь бросил на читательской конференции банальное в Европе мазохистское выражение левых интеллектуалов: "Мы все изолгались. Пора кончать". Не в состоянии осмыслить бросаемых ему под ноги цветов и ярко-красных следов помады, припечатываемых ему на щёки губами рыдающих аргентинок, Кальвино растерянно хлопал глазами. Он просто, наверно, забыл или не знал, что ещё год назад, когда на улицах Буэнос-Айреса собиралось больше чем два-три человека, их арестовывали, и часто они исчезали без суда и следствия, расстрелянные и задушенные где-нибудь в застенках и на пустырях или утопленные в море. Во многих случаях их трупы бросали в строительные котлованы и вмуровывали в бетонные фундаменты новых отелей и банков. Так появилось в Аргентине страшное слово desaparecidos - исчезнувшие.
На первый бесцензурный политический фильм, сделанный в Аргентине по сценарию уругвайца-эмигранта Марио Бенедетти стояли тысячные очереди. При фразе героя - морально разложившегося, однако испытывающего муки совести аргентинского Клима Самгина что-то вроде: "Все наши газеты годятся лишь на подтирку", - зрители аплодировали и топали ногами.
Залы книжной ярмарки были затоплены народом, приходившим покупать бывшие запрещённые книги с огромными сумками и даже с дерюжными мешками. Чтобы перекусить в буфете, надо было стоять в очереди часа полтора. Среди этого пиршества мысли я порядком изголодался. Когда перед самым моим носом, чуть не задев его, в чьей-то руке проплыл бумажный подносик с сандвичем, внутри которого покоилась дымящаяся сосиска, сбрызнутая золотой струёй горчицы, я невольно облизнулся. Неожиданно рука, в которой был поднос, сняла с него сандвич и с поразившей меня непосредственностью ткнула мне прямо в рот, чтобы я откусил. Именно - не разломила, а ткнула.
- Только половину, компаньеро… - на всякий случай сказал басистый, почти мужской, но всё-таки женский голос.
Жадно прожёвывая сандвич, я увидел перед собой высоченную, почти одного роста со мной черноволосую, с редкими сединками женщину, у которой за могучими плечами висел рюкзак. Внутри рюкзака, набитого под завязку, прорисовывались острые рёбра книг. Женщина потрясла меня своей почти сибирской, военного образца грубоватой сердобольностью к изголодавшемуся человеку.
Мы познакомились. Её звали Магдалена. Она была сельской учительницей, приехавшей из далёкой горной провинции покупать книги для школьной библиотеки.
Я пригласил её в литературное кафе и по дороге украдкой её разглядывал. Магдалене было лет тридцать пять. Она была по-своему красива, хотя всё в ней было прямолинейно, грубовато, укрупнённо - слова, жесты, руки, ноги. Да, о ногах. Без чулок, исцарапанные, видимо, горными колючками, одетые в пыльные альпинистские ботинки, они были загорелы, стройны и необозримы - правда, излишне основательны, как дорические колонны. Но особенно прекрасны были её коленки, независимо торчавшие из-под холщовой юбки с крестьянской вышивкой, - крепкие, мощные, как лбы двух маленьких слонят. Она уловила мой взгляд и усмехнулась - незло, но неодобрительно.
Стены литературного кафе были завешаны, как легализованными прокламациями, стихами бесследно исчезнувших во время диктатуры поэтов. Магдалена, почти не притронувшись к вину, встала, оставив рюкзак с книгами на полу, и медленно пошла вдоль стен, читая и беззвучно шевеля губами. Потом она села и залпом хлопнула целый бокал. Она вообще не стеснялась, и в этом была её прелесть.
- Я знала многих из этих поэтов лично… - сказала Магдалена.
- Вы ходили на их выступления? - спросил я.
- Нет, я их арестовывала… - ответила она.




Е.Евтушенко